«Адекватный абсурдист»: интервью с поэтом и современным художником Александром Дубровским

Александр Дубровский — поэт, современный художник, создатель неординарных арт-объектов, дипломированный психолог. В интервью «Новому Калининграду» он рассказал о том, как важно хорошо «упаковать» поэзию, что общего между подмосковным городом Коломной и колумнистикой, и почему он называет себя человеком-текстом, а сам текст считает отмычкой для вскрытия культурных смыслов.

— Предлагаю начать танцевать от печки. Ты калининградец?

— Знаково — подумал я. — Я всегда был неплохо защищён. К этой стене примыкает парковый пруд. Из детства помню раздающееся от него летом по ночам пение лягушек. Сам пруд часто осушали и находили там всякие гильзы. А один раз самолёт нашли. Он теперь в музее каком-то калининградском.

— Кем ты видел себя, когда учился в школе?

— У меня не было каких-то чётких профессиональных ориентиров, пожалуй. Учился я хорошо, но в коллективе адаптировался с трудом. Возможно, потому, что родился в декабре, и в школу меня отправили, когда мне не было ещё семи, а может, из-за того, что не ходил в детский садик.

Помню эпизод, связанный, собственно, с текстом, со словами. Когда в первом классе объясняли, как определить, сколько в слове слогов, я этот момент, видно, пропустил. В итоге, учительница спрашивает меня, сколько в том или ином слове слогов, а я всегда отвечаю: «Один». Весь класс ржёт, конечно. И вот однажды спросили, сколько слогов в слове «стул». Готовый к осмеянию, говорю: «Один». А оказалось, угадал. Учительница же просит мою одноклассницу объяснить, почему один слог, и та отвечает про одну гласную. После того случая стал я внимательнее в школе и, что касается русского языка, то у меня никогда с ним не было проблем. Не учил правила, но у меня было то, что называют врождённой грамотностью или интуитивной грамотностью: почти всегда без ошибок писал.

К старшим классам у меня выработался гуманитарный уклон. А в целом, всё больше увлекало творчество...

— Тем не менее, учиться ты пошёл на маркетолога.

— Я пытался поступать на истфак, — тогда ещё в КГУ, Калининградский государственный университет, но не вышло. Хотя, к слову, экзамен по русскому — изложение — я на четвёрку сдал, практически без подготовки... В колледж торгово-экономической в большей мере пошёл по настоянию мамы. Она считала, что я обязательно где-то должен учиться. Но я выбрал профессию маркетолога, потому что это как бы про рекламу. А реклама — это, в свою очередь, творчество. Думал, буду рекламные слоганы писать.

— Как Вавилен Татарский из «Generation «П» (18+) Виктора Пелевина?

— Ну типа того. Хотя эта книга тогда, вроде, ещё не вышла. Когда я выпустился в 1998 году, мне удалось устроиться в рекламный отдел телекомпании «Балт ТВ». Была тогда такая. Она, вроде, к Анатолию Хлопецкому имела отношение. Но в рекламное дело попал я не ко времени — как многие вспомнят, тогда случился дефолт, и этот бизнес практически «впал в спячку».

Потом я работал в магазине, в отделе автозапчастей, в которых ничего не понимаю, на заводе «Янтарь» — там я что-то подметал, копал, убирал.

Какое-то время работал в типографии — даже верстал несколько книжек. Потом — в компьютерном клубе, где придумывала разные мероприятия для раскрутки.

В общем, у меня всегда были какие-то мысли, связанные с креативом. А ещё очень угнетало, что не получил высшее образование, что у меня только среднее специальное. Поэтому спустя четыре года после окончания колледжа я поступил в университет учиться на психолога.

— С чем был связан этот выбор?

— Со многими факторами. Есть у меня, например, такая особенность: я иногда придумываю какие-то параллельные измерения, какие-то мотивации для себя иронического содержания. И вот однажды я ехал в транспорте, и там по салону ходила кондуктор с протянутой рукой. «Деньги, деньги, давайте деньги! Платите деньги!» — без конца повторяла она. И у меня такая мысль мелькнула: наверное, это особенности работы наложили на эту женщину какой-то специфический отпечаток.

Я подумал: «Интересно бы написать книгу про людей, которые часто работают с деньгами, и у которых выработалось что-то типа профессионально обусловленной жадности». Даже придумал название для книги — «Рука берущего». Но тут же мне пришла мысль, что для написания такой книги потребуются специальные знания. И это, как ни смешно прозвучит, тоже мотивировало меня пойти учиться на психолога. Экзамены вступительные сдал достаточно легко. Ну, понятно — я был старше других абитуриентов — в силу опыта мог, например, логически ответы на вопросы по обществознанию выстроить.

— Ну а книгу-то «Рука берущего» написал в итоге?

— Это же не совсем серьёзный план был. В процессе учёбы появилась другая мотивация. Вначале я загорелся идеей изучить психологию массового сознания, чтобы создавать рекламные или даже политические слоганы.

— Всё-таки слава Вавилена Татарского не давала покоя...

— Ага... Но потом я подумал: «А походу, всё-таки я разобраться в себе хочу». Получилось ещё так, что, когда я был на втором курсе, к нам в университет приехал датский педагог, который проводил мастер-классы, и мы, кстати, ездили по гранту в Данию с ним. Он, конечно, такой гуманист, теоретик демократизации образования. И я как бы заразился гуманистическими идеями. В итоге, есть у меня и опыт работы в образовательной системе, но сначала после окончания университета я попытался вести частную практику. Пожалуй, именно в ней я на каком-то этапе я ощутил то, чего не ощущал раньше, а именно свою непроработанность, нехватку терапевтических часов в качестве клиента. То есть работаю с человеком и понимаю, что я, кажется, переношу на него какие-то свои мысли, чувства. Это не совсем профессионально. В общем, в 2020 году я почти целый год посещал психотерапевта, и это было очень для меня ценно и полезно.

— Это выглядело, как в кино? Ты лежал на кушетке?

— Нет, на кушетке я не лежал. Это, по-моему, уже вообще ушло в прошлое. На кушетке — это классический психоанализ. И то, некоторые исследователи считают, что Фрейд укладывал людей на кушетку, потому что он сам был стеснительный, боялся смотреть клиентам в глаза. Психоаналитики сейчас работают глаза в глаза. А гештальтисты — тем более, потому что там вообще важен контакт, это ключевое понятие.

— А что тебя, если не секрет, тяготило? Что именно ты хотел проработать с психотерапевтом?

— На тот момент меня волновали отношения в семье, у меня были переживания, связанные со статусом отца уже почти взрослой дочери. Она к тому времени уже школу окончила, училась в московском вузе...Но в итоге мы больше про моё детство говорили. Эта ситуация выглядит в некотором роде канонической. Типа, все приходят к психологу и обсуждают детство. Но в моём случае это было эффективно. Вообще, это интересно, когда психолог работает с психологом. Получается что-то вроде консилиума...

— Давай перейдём к твоему творчеству. Каковы его истоки?

— Ещё в юности у меня сложилась тройка любимых авторов, и это не поэты, а прозаики и драматурги — Борис Виан, Жан-Поль Сартр и Сэмюэль Беккет. Все близки к абсурдизму. И у меня, кстати, выработался свой абсурдистский стиль. Известный калининградский журналист Светлана Колбанёва как-то недавно назвала меня самым адекватным калининградским абсурдистом. Я, правда, не понял: «адекватный абсурдист» — это хорошо или плохо? Но, как бы то ни было, я иногда пишу в анонсах своих выступлений, что я эксцентрик и абсурдист, потому что меня так называли люди. Стихи я начал писать ещё в школе, хотя у меня не было к поэзии какого-то особенного интереса. Разве что, впечатлился творчеством Маяковского. Оказалось, меня привлекает что-то ломаное, нестройное, странное, абстрактное. Уже после школы я случайно, через бывшего одноклассника и, в то время, лучшего друга попал в поэтическую тусовку местную — в студию «Родник», которой руководил Сэм Симкин. И там я уже начал писать стихи более активно и обдуманно. При этом совершенно чётко осознавал, что для меня поэзия — это пространство, где я могу разместить своё сумасшествие. Может, выдуманное, но тем не менее...

В 1996 году было написано, например, такое:

Строительный кран поднимает мне веки,

И мне открывается вид

На небо и море, на лес и на реки,

Закованные в гранит.

Закончились страшные муки,

А счастье ещё впереди:

Меня поднимают железные руки

И прижимают к бетонной груди.

Жена у меня пробирка:

У нас скоро будет сын.

Лишь маленькая квартирка

Напомнит мне умерший мир.

— Хорошие стихи. Но что хотел сказать автор?

— Эти стихи семнадцатилетнего парня, который живёт в 1996 году. Он застал ещё Советский Союз — с его разрушающимся величием, с его индустриальной мощью.

Везде стояли подъёмные краны, было полно каких-то незаконченных строек. Это стихотворение из первой моей продуманной серии «Железная сказка», где я моделировал мир — пронизанный духом индустриального торжества, но разрушенный.

— То есть ты пытался отразить эпоху?

— Такой цели не было. Максимум, время в этих стихах само отразилось в каком-то мифологизированном виде. Мне, как я уже говорил, нравился абсурд, нравилось состояние потока, когда в течение ночи просто записываешь мысли. Где-то с 1995 до 2003 года я был довольно активным членом местного поэтического сообщества. Но потом, во время учебы в университете, я несколько отошёл от этого дела. Не забросил поэзию насовсем, что-то иногда писал, но, в целом, как будто это перестало мне быть интересным. Да и потом, после университета, я долгое время позиционировал себя как психолог.

Плюс, ещё в студенческие годы в журналистику попал. Сотрудничал с местными изданиями как внештатный корреспондент — освещал культурные события, в одной газете вёл рубрику, в которой разоблачал разного рода мифы — писал про инопланетян, барабашек, энергетических вампиров. То есть объяснял эти феномены с психологической, с культурологической точки зрения.

Что забавно, мне заместитель редактора как-то говорит: «Слушай, тут в редакцию какая-то бабушка звонила, искала тебя, хотела, чтобы ты ей помог избавиться от энергетических вампиров». Получается, что я, в принципе, мог стать охотником за привидениями или экстрасенсом каким-нибудь.

— Сейчас ты позиционируешь себя как человек-текст. Как это следует понимать?

— С 2010-го по 2017-й я практически ничего не писал. Но вот как раз к 2016 году у меня возникло большое психологическое напряжение. Дочка школу заканчивала, на золотую медаль шла, я ей активно помогал. Но и другие разные стрессы, и я — как бы для отдушины — вновь начал писать стихи и выкладывать их в Фейсбуке*.

Мне начали ставить лайки, появилась маленькая аудитория. В комментариях писали что-то вроде «круто», «пиши ещё». И, возвращаясь в поэтическую жизнь, начал смотреть — что вообще в городе происходит? И смотрю, появились какие-то молодые поэты, которые говорят: «Мы тут первые». Я такой: «Надо бы ребятам рассказать, кто тут на самом деле первый». А молодёжь как раз делала проект «Поэтическая бойня». Это конкурс поэтических импровизаций. Я поучаствовал и выиграл со второго раза. После этого я уже сам стал тусоваться с молодым сообществом. И вот здесь, думаю, и начинает появляться человек-текст.

Как автор опытный я уже думал не только о том, как стишок написать, но и о том, как его подать, в какой форме. Я видел, что текст сам по себе больше не производит резонанса, что мир сейчас больше визуальный. Но и, надо сказать, мне самому не были чужды разные практики современного искусства — я к ним с начала двухтысячных обращался. В общем, к двадцатому году я вдруг решаю в Инстаграм** вместо фотографий выкладывать текст. Сначала это была длинная повесть, которую выкладывал фрагментами. Визуально занятно смотрелось, но для чтения не годилось. И тут, как бы в ответ на критику в духе «это слова, а где поступки?», у меня родилась фраза: «В социальной сети слова и есть поступки». Выставил эту фразу вместо картинки — эксперимент нашёл отклик. И я понял, что впредь так и буду поступать. То есть стану выкладывать короткие игровые, парадоксальные тексты. И пошло-поехало. Я напридумывал кучу фраз — афористических высказываний, каламбуров. У меня весь телефон ими был забит. Многие обыгрывали слово «текст». Например: «Не с каждой музой доходит до текста» (это стало маленьким городским хитом), «У тебя один текст на уме», «Все хотят от тебя только текста». И я начинаю свой Инстаграм** называть Текстограмом, чем становлюсь, как говорится, широко известным в узких кругах.

Чёрный текст на фоне белого квадрата стал моей своего рода визитной карточкой. Потом я начал уходить в визуальную поэзию, комбинировать, рисовать какие-то образы из текста. Даже научился делать портреты людей из знаков препинания: из скобок, точек, тире.

— Получается, человек-текст стал эволюционировать в человека-образ?

— Не совсем. Текст для меня всегда первичен. Он лежит в основе любого произведения. Вообще, изначально я придумал человека-текста по аналогии с комиксовыми персонажами. Чего хочет человек-текст? Он хочет с помощью текста захватить мир. Мне кажется, человек-текст — это своего рода взломщик, разведчик, а сам текст — это отмычка ко всяким культурным смыслам. Ведь с помощью текста мы обнаруживаем какие-то неочевидные вещи. Их можно обнаружить и на уровне визуала, то есть сделать, например, фотографию и показать, что не видно с первого взгляда, вскрыть новый слой, сделать невидимое видимым.

У меня то же самое, но с текстом. Другое дело, что в социальных сетях мне стало со временем тесно, и я начал писать тексты на картоне, фанере. Стал участвовать даже в выставках. В 2023 году около 60-ти моих текстов и чего-то вроде рисунков из текста долгое время висели в библиотеке имени Чехова. Словом, я соединил текст и современное искусство и стал всё больше уходить в создание инсталляций, арт-объектов. У меня, например, есть проект «Моя вторая кожа». Это четыре фанерные доски, на каждой из которых написан побудительный глагол. Например, «Жми», но жать не на что — слово это выпилено. На другой доске буквами из наждачной бумаги написано «Погладь», на третьей из вкрученных шурупов выведено слово «Вверни», на четвёртой гвоздями выбито «Добей». Это всё про мужские переживания. Типа, когда мужчина не может высказаться, он как бы наращивает вторую кожу, своего рода рыцарскую броню. Он как бы страдает, но не показывает этого, а наоборот, провоцирует. Эта серия выставлялась в прошлом году в рамках проекта «Опыт касаний», куратором которого была Юлия Горбунова.

Есть у меня проект о приключениях крестовой восьмёрки. Называется он «Где вы били восемь треф». Это сказка, которую я представляю в виде моноспектакля, но также она существует в форме арт-объекта. Это доска, разделённая на восемь зон, иллюстрирующих восемь эпизодов сказки. Когда я читаю сказку, я вешаю внутрь этих зон «сказочные» воплощения моей крестовой восьмёрки — это как бы маленькие скульптурки из картона, дерева, пластика и других материалов.

Что ещё? В течение последних лет я стал своеобразным новогодним резидентом галереи «Новичок» в баре «Ельцин», потому что уже третий год подряд делаю там выставки. Например, у меня был проект со знаками Зодиака, созданными из букв и пунктуационных символов. Каждому знаку я придумал антагониста, написал замысловатые короткие стихи. Выставка называлась «Двенадцать друзей без промоушена».

В конце 2021 — начале 2022 был ещё один проект, который мне нравится. В рамках создаваемого Музеем янтаря проекта «Лиминальные пространства» я внутри Янтарной мануфактуры писал на стенах тексты, которые должны были играть с пространством. Среди всех тестов было четыре, сложившихся в серию. Рассуждал я так «Что разрушает это здание, кроме человеческой небрежности? Конечно, время! При это само оно не разрушается. Просто катится колесом, подминая под себя всё. Утро, день, вечер и ночь — они повторяются каждые сутки». В общем, я написала четыре текста, в каждом из которых было две строки, и одна строка выступала анаграммой по отношению к другой (то есть строки состояли из одних и тех же букв). Тексты следующие: «Утратишь утра тишь», «Ночь я, но чья?», «Код ню ко дню». С вечером у меня так круто не получилось, но текст такой: «Вечерами Ева и мерч». Все эти анаграммы символизируют время, которое возвращается к себе же. Потому что в строках одни и те же буквы — зацикленность.

Я вообще очень люблю анаграммы — художественные их возможности. Делал даже выставку в «Баре Советов» под названием «В плену анаграмм». На холстах тоже пишу. Вот, кстати, работа — я принес её с собой. Пока нигде не выставлял. Это, как видишь, сюжет, основу которого составляет надпись «Поди умная модель». То есть, с одной стороны, это ироничное предположение, а с другой, можно прочитать «Подиумная модель». Игра слов...

— А еще я вижу на холсте что-то вроде слёз. Это, наверное, к тому, что модельный бизнес — не из лёгких ?..

— Это не слёзы — это символ страсти и желания...

— Тоже интересно...

— Итак, уже с 2020 по 2022 годы у меня накопилось довольно внушительное количество работ. Среди них и крупные арт-объекты, вроде гильотины, которую я сделал из старой оконной рамы. Я покрасил её в розовый цвет, потому что я живу в исторически пролетарском районе Розенау. Это своеобразный вызов. Да вот хотя бы аристократичному и привлекательному для туристов району Амалиенау. Шутка в том, что гильотина впервые как раз и была выставлена в одной из галерей, расположенных в бывшем Амалиенау. В общем, благодаря участию в разных проектах, для которых я делал не только тексты, но и объекты с включением текстов, я сформировал некоторое портфолио художника, что позволило мне в конце 2022 года выиграть грант в арт-резиденцию, действующую в Коломне.

— А что это за история?

— Однажды мне на глаза попался любопытный Open Call (Дословно — «открытый вызов». То есть, открытый приём заявок в творческие проекты — прим. «Нового Калининграда»). Проводит его музей «Арткоммуналка. Ерофеев и другие». Находится в подмосковной Коломне и очень похож на наш «Дом Китобоя». Более того, руководство этих двух музеев в дружеских отношениях. Только в Коломне это действительно бывшая коммунальная квартира. Интересна она, помимо всего прочего, тем, что находится в доме, где раньше был магазин, где как будто бы одно время подрабатывал писатель Венедикт Ерофеев, знаменитый Веничка. Считается, что он своеобразный дух-покровитель этого музея, хотя, скорее всего, конкретно в этой коммунальной квартире он никогда не был. Но в целом место интересное. Это, как и «Дом китобоя», музей советского быта, но, помимо этого, ещё и арт-резиденция. В эту арт-резиденцию я прошёл конкурсный отбор — соответственно, в рамках гранта мне оплатили проезд, выделили гонорар, помогли с организацией выставки. Жил я прямо в музее, где есть комната-студия для художников. Вечером музей закрывается, а ты остаёшься там на ночь. Интересный опыт, который тоже нашёл отражение в моём выставочном проекте. Родилась такая в фраза: «Ночь... в музе Я». Имеется в виду, что я скучаю по музе... На основе этой фразы сделал одну из инсталляций.

— Какую выставку ты представил в Коломне? О чём она была?

— Когда я увидел этот Open Call, сразу стал думать, что мне представить, какой проект. Времени было мало, дедлайн, как говорится, поджимал. В конце концов, в очередной раз помогла игра слов. Я использовал созвучие слов «Коломна» и Column (авторская журналистская колонка). Возможно, роль сыграл мой журналистский опыт. На самом деле мне всегда был близок этот жанр — колумнистика. И я даже фантазировал, что веду в каком-нибудь известном издании авторскую колонку.

Словом, в Коломне я представил визуально-поэтическую инсталляцию «КОЛОМНИСТИКА». Это было что-то вроде вымышленной редакции, в которой рождались разного рода короткие тексты с попыткой осмыслить Коломну.

— Что ты ждёшь от зрителей, которые посещают твои выставки, смотрят на твои работы? Важно ли для тебя, чтобы они понимали твой замысел?

— Да, я бы хотел, чтобы люди прямо, можно сказать, заморочились, чтобы попытались разгадать мой замысел, чтобы даже, может, провели маленькое расследование, чтобы изучили мою личную жизнь, биографию. В общем, чтобы максимально глубоко вошли в эту игру и, может быть, даже попробовали поймать меня на каком-то противоречии. Как ни странно, мне это было бы приятно...

— Как ты пришёл в поэтический стендап, и что он тебе даёт?

— Я продолжаю писать стихи. В последние три года делаю это даже активней, чем раньше. И среди них, кстати, немало лирических, на любовную тему, что мне вообще раньше не было свойственно.

— Например...

— Например, такое от 2024 года: 

выдохну слово

почти незаметное «ах»

где моя радость?

в сине-зелёных

проникновенных глазах

в чём моё счастье?

розовой ниточкой губ

в сердце врезается

кстати, где сердце моё?

там, где твой голос,

его только слышится звук

тянутся дни, закаляя

морозом разлук

где моя жизнь?

там, где ты дивной птицей

ютишься в ветвях моих рук.

— Снова хорошо. И что, любовная лирика привела к поэтическому стендапу?

— В твоей шутке — как водится — огромная доля правды. Муза к возникновению поэтического стендапа как формата и концепции имеет отношение самое прямое. Речь даже не о вдохновении, а о конкретной консультативной поддержке. А вообще, я же не переставал думать над подачей поэзии. Плюс, всё равно у меня в стихах много юмора, так уж сложилось. Это моё персональное.

Что до поэтического стендапа — сейчас в моё выступление входит рифмованный текст, который я пишу специально под определённый зал. Это монолог, привязанный к месту. Допустим, если выступал в Закхаймских воротах, я шучу в том числе и про «Ворота». Есть элемент импровизации, работы со зрителем, но это всё у меня продумано и просчитано.

В «Баре Советов» я повторил в общем ту же программу, но определённая часть, конечно, была обновлена, переписана. Потому что место другое, день другой — всё это находит отражение в программе.

Ну и особенность моего поэтического стендапа в том, что я внутри юмористического монолога читаю свои обычные стихи, которые подходят к темам, о которых я говорю.

— Ты в этом жанре, получается, первопроходец?

— Я, честно говоря, загуглил. Думаю: «А может быть, вообще есть уже поэтический стендап?». И нашёл, что есть в Петербурге такой человек Олег Груз, который делает поэтический стендап — в его случае, это зарифмованный, более-менее канонический современный, стендап-монолог. Моя же идея в том, что я внутри такого выступления читаю ещё свои стихи, существующие вне данного формата. Получается, да, я придумал авторскую версию поэтического стендапа, где у меня наполовину это именно стендап в рифму, но есть и включаемые в него самостоятельные стихи... Плюс, я нашёл напарника-музыканта. Он классно импровизирует на клавишах. В итоге выходит уже что-то вроде моноспектакля, хотя сама форма стендапа у меня соблюдается. Но в целом, наверное, всё это некая оболочка поэтического выступления. И эта оболочка приближает поэзию к современности.

Беседовал Кирилл Синьковский, Фото: Юлия Власова, Александр Матвеев и из архива Александра Дубровского

* Facebook — Социальная сеть признана в России экстремистской Тверским судом города Москвы. Запрещена и заблокирована в РФ

** Instagram — Социальная сеть признана в России экстремистской Тверским судом города Москвы. Запрещена и заблокирована в РФ