Шекспир, музеи и журналистский долг: интервью с Инессой Зайковской

Инесса Зайковская — автор и ведущая программ ГТРК «Калининград», преподаватель БФУ им. Иммануила Канта, в прошлом пресс-секретарь Музея Мирового океана, ныне заместитель директора Музея изобразительных искусств. В интервью «Новому Калининграду» Инесса рассказала о музейном закулисье, журналистской этике и о том, что значит быть культурным человеком сегодня.

От редакции: публикация подготовлена студенткой направления «Журналистика» Лидией Здоровец в рамках творческой студии «Нового Калининграда». Другие публикации из этой серии читайте по ссылке.

— Инесса, начнем с истоков. Что вас увлекало в детстве? И как эти детские увлечения отразились на том, кем вы стали сегодня?

— Наверное, с детства меня больше всего интересовала история. Первые книги после букваря — понятное дело, сказки. Но потом как-то неожиданно всё это перешло в исторические хроники Шекспира, которые я прочитала лет в десять. Прошлое всегда было для меня увлекательным. Наверное, от этого и зависел мой дальнейший поиск в профессиональной сфере.

В детстве я мечтала быть журналистом, потому что это своего рода летописец, который описывает то, что происходит здесь и сейчас. Мечтала быть археологом — копать поглубже и уходить в прошлое. И, как, наверное, любая девочка, мечтала быть актрисой, но исключительно для съёмок в историческом кино — хотелось примерить на себя образ, прожить то время.

Так получилось, что все эти три желания у меня сбылись. Когда я училась на историческом факультете, прошла археологические практики, потом поняла, что это не такая романтика, как нам всем кажется. Журналистика осталась в моей жизни надолго, я много лет занимаюсь ею и продолжаю заниматься. Что касается актёрской судьбы — в исторических фильмах я не снялась, но пришлось немного сыграть в разных скетчах и даже в одном художественном фильме эпизодическую роль.

Если говорить о том, как это увлечение на мне отразилось, оно научило очень трезво смотреть на жизнь и уметь анализировать. История нашей страны, история человечества — это, прежде всего, огромный опыт, который люди прошлого копили для того, чтобы мы на нём учились.

— Как в 10 лет в ваши руки попали исторические хроники Шекспира?

— У нас дома очень большая библиотека. Мама работала в полиграфии, в советские времена большая домашняя библиотека была для многих мечтой. В городские и сельские библиотеки ходили не для того, чтобы участвовать в каких-то активностях, которыми сегодня пытаются заманить людей, а именно за книгами. Книги были достаточно редкими, не всё подряд можно было купить в магазинах. Благодаря маме и её работе была возможность доставать такие издания. И было большое собрание исторических хроник Шекспира, его произведений и как-то вот так они затянули, процесс пошёл. Было очень увлекательно.

С тех пор одной из самых интригующих для меня исторических личностей был и остается Ричард Третий, последний король династии Плантагенетов. Судьба его не даёт мне покоя, потому что образ очень спорный. У Шекспира он злодей-злодей, а история говорит о другом: для своего времени он был вполне обычным человеком. Обычным в плане понимания гуманизма, как тогда в прошлом его понимали. Понятно, что сегодня для нас пнуть собаку или тем более обидеть человека — это негуманно, но в то время и люди, и животные были расходным материалом, относились по-другому. Вот так хроники попали мне в руки, и я зачиталась.

— Вы говорите, что учились на историческом факультете Калининградского государственного университета (ныне БФУ имени Иммануила Канта). Как в вашу жизнь пришла журналистика?

— Наверное, журналистика пришла в мою жизнь, потому что было желание выразить свои мысли и отношение к жизни и тому, что у нас происходит, через слово.

Я всегда любила писать. В школе я была одним из немногих людей в классе, кто мог написать сочинение любого объёма — если нужно 28 листов, напишем 28, если пять — напишем пять. К сожалению, то, что мне всегда мешало в журналистике. Краткость — это не мой талант. Я всегда искренне восхищалась коллегами «из новостей», которые умудрялись в две минуты всё ужать. Я же всегда масштабно расписывала.

— Какой был ваш первый опыт на телевидении?

— Первая встреча с телевидением была ещё в детстве — в пять лет нас привезли на телецентр, они записывали концертную программу, а мы там выступали, пели про ромашковое поле, танцевали. Потом была программа «Планета Океан», когда я работала в Музее Мирового океана.

А первое интервью на ГТРК... От этих спикеров все почему-то отказывались, а меня решили кинуть под танки. Это были Дмитрий Харатьян и Михаил Мамаев. Два актера, прекрасных человека, но уже со сложившимся отношением к провинциальной прессе. Мамаев работал ведущим в кадре, он с пониманием относился. А Харатьян крутился на стуле, жил в ожидании друга, который за ним приехал. Ему было не до интервью — он весь извёлся. Я задаю вопрос, он отвечает, а я себя ловлю на мысли: «Чтоб ты свалился с этого стула, это бы оживило картинку». Но ничего, дожали ребят, они добросовестно отсидели и ответили на все вопросы.

Из последних запоминающихся интервью — Петр Лундстрем, это внучатый племянник Олега Лундстрема, основателя нашего известного джазового оркестра. Молодой парень, скрипач, ему чуть за тридцать. Невероятно эрудированный, интеллектуальный, с чёткой картиной мира. Он очень любит своё дело, страну. История его семьи очень плотно связана с историей России. Петр, наверно, один из первых музыкантов, кто на новых территориях давал концерты — в 2022 году в марте уже выступал. Беседовать с ним было очень интересно.

Из газетной практики запомнилось интервью с Джеймсом Кэмероном. Мы не успели подготовиться, потому что планировалась пресс-конференция, а получилось, что её не было. Но три журналиста набрались терпения, дождались и смогли подойти к нему. Получился формат блиц-интервью, была возможность задать несколько вопросов наедине.

С коллегами-телевизионщиками

— Вы работали в Музее Мирового океана, сейчас работаете в Музее изобразительных искусств. Это два совершенно разных взгляда на культуру. Какой из них вам ближе?

— Если говорить о продвижении, отличий никаких нет. К сожалению, так повелось, что сегодня культура занимает не так много места в нашей жизни, если говорить именно о посещениях. Мы с удовольствием ходим на концерты эстрадных звёзд, но прийти в музей и окунуться в этот мир... Всё меняется, появляются новые технические возможности, мультимедийные технологии, которые наверно могут разнообразить музейную жизнь. Но если мы всё сведём к этому, музей потеряет свою сущность.

Музей Мирового океана — это научно-исследовательский музей, у него много направлений: всё от науки до искусства. Музей изобразительных искусств — это более узкая специализация, но она не менее интересная. Между ними нельзя поставить знак равенства, но нельзя поставить и «больше-меньше». Каждый хорош в своей номинации.

Как раз то, что в Музее изобразительных искусств более узкая направленность, на мой взгляд, выигрышней. Здесь вы знакомитесь с искусством, и — что характерно для Музея изобразительных искусств — с искусством этого региона от момента, когда оно появилось в том или ином виде в XVII веке, и до сегодняшнего дня. И это очень круто на самом деле. Потому что для большинства даже коренных жителей Калининграда многие имена этих мастеров неизвестны, а они хорошо известны за рубежом.

Многие думают, что в музее сидят серые мыши, что-то ковыряются. Нет, это очень активные, творческие, креативные люди, которые придумывают мероприятия, чтобы привести людей в музей. И те, кто однажды пришёл, потом становятся постоянными посетителями, потому что открывают для себя целый мир. Я шучу, что у меня прадедушка был художником — наверное, так должно было случиться, что рано или поздно в художественный музей меня затянет.

— Кого больше в калининградских музеях — туристов или местных жителей? И как заинтересовать местного жителя, чтобы он пришёл снова?

— Заинтересовать можно только интересными экспозициями, неожиданными формами подачи. Сегодня классический музей как таковой уже не очень притягателен. Но, с другой стороны, давайте посмотрим на Эрмитаж — классический музей, очереди километровые. Янтарная комната в «Царском Селе» — я когда увидела эту очередь в первый раз, сказала: «Боже, я прожила без неё сорок лет и ещё столько же проживу». Я не готова была отстоять такую очередь ради этого шедевра, а люди готовы. Значит, помогает имя или уникальность.

Всегда нужно находить причины, по которым человек должен прийти и увидеть это, понять, почему без познания этого в его жизни будет пробел. А в наше время, когда мир сходит с ума, искусство и культура остаются тем, что помогает удерживать себя в неких рамках человечности. Человек по природе своей не разрушитель, а созидатель.

Кого больше из посетителей... Если сравнивать два музея — они не конкуренты. Музей Мирового океана — федеральный, у него совсем другое финансирование, другие задачи. И там, и там приходят и местные, и туристы. В туристический сезон туристов, конечно, больше. Местный житель менее заметен, потому что у него нет задачи обскакать всё и сразу — он может растягивать удовольствие: сегодня пришёл, посмотрел одно, завтра — другое. А у туриста время ограничено, ему нужно увидеть все и сразу. Зато Музей изобразительных искусств выгодно отличается ценовой политикой — здесь невысокие цены, доступные абсолютно каждому.

— В 2020 году, в период пандемии, вы говорили, что Музей Мирового океана готов к выставкам в онлайн-формате. Как удалось выжить в то время? Ждёт ли нас такое в будущем?

— В период ковида не так много сотрудников ходили на работу, но я была одним из них. Помню, как мы снимали видео, показывая пустые экспозиции. Это выглядело очень грустно — ведь музей живёт, когда в нём люди. Мы изощрялись как могли: у нас был робот, который катался по залам вместо посетителей, чтобы хоть как-то развлечь рыбок в аквариуме. Как ни странно, у них не такая короткая память — они тоже привыкли контактировать с людьми.

Вариантов не выжить не было. Мы вышли в виртуальное пространство, проводили виртуальные занятия, лекции. Всё это стоило не тех денег, которые оно стоило бы в реальности, но мы зарабатывали как могли. И, как оказалось, не так уж плохо, раз выжили, дотянули до конца.

Люди отреагировали. Может быть, в этом причина, что сейчас человеку тяжело выйти за рамки своей квартиры, там спокойнее — можно заказать еду, и музеи все приходят к тебе. Можно погулять по Эрмитажу, не ехать при этом в Петербург и не отстаивать очереди.

Но музей — это живой организм. Виртуальный музей всегда будет отличаться. Это как полистать альбом с картинами Брюллова, а потом прийти и увидеть их вживую — абсолютно две разные вещи и две разные эмоции. Когда ты смотришь альбом — это красиво, это клёво. А когда приходишь — ты можешь зависать у картин часами.

Поэтому в музей нужно ходить — это меняет тебя в лучшую сторону. Ты столько узнаёшь, столько открываешь в себе, вдруг понимаешь, что можешь реагировать на вещи, которые, казалось, тебя вообще не заденут.

— Чтобы получить такие впечатления, обязательно нужен экскурсовод или можно обойтись самостоятельно?

— В экскурсионном обслуживании есть плюсы и минусы. Плюс — с вами разговаривают, объясняют, на что стоит обратить внимание, рассказывают историю. Минус — вы всегда с группой, где-то недослышали. Но многое зависит от экскурсовода. В этом плане выгоднее аудиогид.

Мне кажется, самостоятельный осмотр тоже хорош. Даже если вы не профессионал, но картина вас зацепила — есть интернет, можно посмотреть историю написания, сюжет. Особенно интересно рассматривать портреты — просто рассматривать человека, который там изображен, какой он. Включается воображение, когда ты один смотришь.

Я за то, чтобы сначала пройти с экскурсией для общего понимания, а потом вернуться и всё посмотреть ещё раз. Самая эмоциональная экскурсия для меня была в доме-квартире Пушкина на Мойке, где он умирал после дуэли. Я ходила с аудиогидом и ни разу не пожалела. Похожие ощущения я испытывала в Иерусалиме. Там не музей, а целый исторический центр, один квадратный километр, на котором собраны все святыни. Накрывает ощущение, что эти места помнят то, что здесь происходило.

Такая же история с картинами — есть те, которые по силе восприятия заставляют думать. Я сторонник классического искусства. Современное мне не очень понятно — зелёная полоса через белый холст, и нужно стоять и думать, что художник пытался заложить. Я в этом не вижу ничего.

— «Чёрный квадрат» Малевича?

— Нет, у него есть прекрасные картины. А здесь, мне кажется, человек рисовал-рисовал, что-то не получилось и замалевал. Современное искусство — это про пиар. Классика — это действительно искусство.

— Вы много путешествуете. Хотели бы переехать в другой город, страну?

— Я родилась в Калининграде, это мой город, я считаю себя коренной жительницей. Знаете, я живу по принципу «везде хорошо, где нас нет», но как только мы приезжаем «туда» — начинаются все те же проблемы. Зачем придумывать велосипед? Проще открывать мир, узнавать, а потом — раз, и ты дома. Это вообще особенность русского человека — его всегда тянет к родной земле, даже если он где-то долго прожил. Я даже по своей маме это вижу: она сейчас хотела бы вернуться на родину, но от того села осталась одна воронка. Тем не менее она тоскует.

Тоска и ностальгия по родине свойственны, мне кажется, только жителям России. Масса знакомых и друзей, которые уехали в другие страны, всё равно, пока они могут сюда приезжать, это не так заметно. Как только они уезжают надолго — начинается тоска.

— Я приезжая и живу в Калининграде пятый год. Замечу, что калининградцы отличаются от жителей Центральной России. Вы чувствуете это отличие?

— У Калининграда есть своё лицо. Благодаря тому, что здесь встретились и развиваются две культуры, две истории. И я надеюсь, что перекосов не будет — мы будем уметь ценить и то, что было, и то, что мы создаём. Лицо у города есть, оно не совсем такого российского происхождения — есть такие вкрапления, конопатое лицо.

Но всё равно это русский город. Иностранцы, когда приезжают, говорят: «Это Россия — это сразу чувствуется». Весь европейский пафос можно отодвинуть в сторону и признать один простой факт: эта земля стала российской и останется российской. Нам нужно сохранять наследие, которое нам досталось. Но после войны не до этого было, и сложно требовать от людей, прошедших мясорубку боев, чтобы они на земле, откуда все это началось, вдруг начали сохранять и строить.

Я помню, когда начался ностальгический туризм бывших жителей Кёнигсберга, которых маленькими детьми вывезли отсюда. Они приезжали взрослыми людьми, и несколько человек открыто сказали: «Мы в шоке от того, что вы сделали с городом. Вы восстановили его из руин. Мы думали, он никогда не восстановится». Поэтому ожидать, что здесь Европа, — нет. Близость Европы сказывается, оторванность от России — тоже.

— Как сказывается?

— К своему стыду, когда границы были открыты, мы чаще ездили в Европу. Иногда до смешного доходило. Ты едешь просто попить кофе в Литву или Польшу, погулять вечером.

Сначала нас поменял ковид. Когда границы закрылись, мы поняли, что наш регион прекрасен. Многие стали открывать для себя восток области — увидели, какой прекрасный Черняховск, какой замечательный Гусев, как меняется Советск, какая богатая история у этих городов. Теперь переориентировались на восток, ездим по российским регионам. Начинаем открывать для себя немножко другой мир.

— Мы много говорим о культуре. А каков для вас культурный человек?

— Это вообще такой собирательный образ. Наверное, культурный человек — тот, кто любит свою страну, любит свою работу, с уважением относится к окружающим. Культурный человек — не всегда тот, кто грамотно говорит или не ругается матом. Всё очень просто: если вы любите жизнь и мир вокруг — вы уже культурный человек. Потому что, если любите, не будете разрушать. У вас не поднимется рука на бездомное животное, вы поможете, а не пнёте. Не пройдёте мимо человека с проблемой, потому что вы по-другому относитесь к жизни. Для меня культурный человек — именно такой.

— Вы были и по ту, и по другую сторону журналистики — задавали вопросы и отвечали на них. Что больше привлекает?

— Задавать вопросы совсем непросто, но интересно. Нужно понимать человека, с которым общаешься, нужно знать тему, в которой он силён. Это хороший мотиватор для саморазвития, тебе всегда приходится что-то узнавать.

У меня был опыт общения с физиком с завода «Факел», который рассказывал про плазменные двигатели. Я чистый гуманитарий, для меня это заоблачно. Но он умел рассказывать про них так интересно, что какое-то время я хранила эти знания в себе. Сейчас придётся восстанавливать, но я уже понимаю, что, когда начну читать про плазменные двигатели, пойму, потому что мне когда-то объяснили.

Также была история, когда я работала в Музее Мирового океана и у меня была обязанность водить экскурсии. Мне, историку по образованию и сценаристу, достались экскурсии в аквариальный зал и на судно космической связи «Космонавт Виктор Пацаев». Всё, что я знаю о рыбах — какую-то из них можно приготовить и съесть, а какую-то лучше не трогать. Так же и тема космоса — мы все знаем главные события, а глубоко в тему я не погружалась.

Понятное дело, мне пришлось осваивать методический материал. Потом, как журналист, пошла в аквариальный зал к сотрудникам, растрясла их по всем темам. Они рассказали кучу интересных историй про рыб — там свои страсти кипят, там есть симпатии, есть ненависть, рыбы умеют мстить. Для экскурсантов это оказалось намного интереснее, чем сухая научная информация.

Но она все равно меня не так зацепила, как тема космоса. Почитав методички, я взяла записи бесед с Алексеем Архиповичем Леоновым, которые хранились в архивах музея, почитала книги. Это невероятно интересно. Люди, которые летают в космос, — инопланетяне. Кем нужно быть, чтобы на всё это решиться? Мне запомнилось, что Циолковский мечтал и верил о выходе человека в открытый космос. Больше всего он боялся не того, что человек погибнет, а того, что он сойдёт с ума, увидев под ногами Землю с высоты 500 километров. Алексей Архипович справился.

Музеи дарят невероятные встречи. Проводить экскурсию для Алексея Архиповича Леонова — это то, что будешь вспоминать и рассказывать внукам. Музей изобразительных искусств тоже не раз становился съёмочной площадкой — встречи с известными актёрами, режиссёрами, с которыми можно пообщаться. Музей — это место для развития и посетителей, и тех, кто там работает.

— Вы преподаете журналистику в БФУ. Значит, верите, что журналистика — не прошлое, которому осталось недолго, и нас не заменят блогеры?

— Блогер — это не журналист. Здесь вечная подмена понятий. Не каждый блогер может стать журналистом, а любой журналист блогером может. Я до сих пор не понимаю схему, как залетает всякая дурь, на которую люди подсаживаются, и там миллионы просмотров. Мне кажется, что это не очень хорошо характеризует людей.

Журналистика — думающая профессия. Человек должен думать, анализировать. Никакой искусственный интеллект этого не сделает — он может свести в кучу статистику, обработать данные, но тексты, написанные им, просчитываются на раз-два, потому что они мёртвые. Журналист — живой человек, у него присутствуют эмоции в кадре и в тексте.

Как когда-то говорили, что и театр умрёт, — нет, никуда он не денется. Сегодня всё превратилось в большую информационную помойку. Мы свалили всё в одну кучу: профессиональную журналистику, народных корреспондентов, персонажей, которые снимают события, абсолютно не анализируя причины и последствия. Это обесценивает работу журналистов. Но информационная повестка актуальна — это оружие, и если им умело пользоваться, создаёшь правильное общественное мнение.

— А какой главный инструмент у журналиста?

— Честность и искренность. Проверенные факты. Понятие «газетная утка» родилось в американской журналистике — сделать вброс, а потом разбираться. Российская журналистика всегда отличалась тем, что мы работали с проверенными фактами. Да, это может быть официальная точка зрения, она может что-то недоговаривать, но официальные моменты она отражает честно.

Провокационная журналистика — это западная школа. В России журналистская школа другая. Может быть, странно это звучит в нынешнем хаосе, но она более человечная.

Очень печально, что сегодня журналистика превращается в PR-инструмент для власти. Но нужно помнить простую вещь: независимой журналистики не было, нет и никогда не будет. Свобода слова — это миф. Определённая свобода слова есть у нас с вами, мы можем высказывать своё мнение. Но если ты выпускаешь что-то в общественное пространство — это уже не свобода слова. Ты должен тщательно взвесить, что говоришь, потому что слова могут произвести эффект разорвавшейся бомбы.

Сегодня журналистика — не четвёртая власть, к сожалению. Раньше то, что писали в газетах, имело огромный резонанс, люди лишались должностей. Сегодня — нет.

— А можно сделать так, чтобы всё-таки добиться справедливости?

— Если закон будет неотвратим для всех, тогда, возможно, что-то изменится. Но прежде всего — есть журналистская этика. Журналист всё равно отрабатывает точку зрения издания или телеканала. Когда идёте работать в журналистику — выбирайте СМИ, чья позиция вам понятна. И признайте тот факт, что платить вам будут за то, что сверху спускают. Так везде.

— Если журналистика сегодня уже не та «четвёртая власть», какой она была раньше, — зачем в неё идти? Что в ней осталось важного?

— Журналистика — это инструмент, который помогает разговаривать с людьми. То, что вы транслируете — это чаяния и ожидания народа, и одновременно вы транслируете то, что власть делает. По большому счёту, вы пишете современную историю. То, что вы сегодня снимаете, для кого-то потом станет той базой, на основе которой будут определять, каким было это время. Сейчас нет придворного летописца, который сядет и напишет летопись, — и та летопись тоже была в угоду кому-то.

Не всё так плохо с журналистикой. Всё, что касается политических моментов, — мы понимаем, страна в сложной ситуации. Сейчас материалы нужно тщательно взвешивать, чтобы не произошло взрыва. Если раскачивать лодку, ни к чему хорошему это не приводит. Но я думаю, что рано или поздно власть будет слышать. Главная проблема власти сегодня в том, что она не на том языке говорит. Она транслирует: «Как у нас всё прекрасно». Это официальная точка зрения, которую журналист транслирует. Но мы все живём, ходим в магазины, пытаемся куда-то поехать, платить по квитанциям — и видим, что не всё так хорошо. Если бы это грамотно подавалось, было бы меньше социального напряжения. Может быть, власть научится и поймёт, что с людьми нужно разговаривать и доносить правдивую информацию. А журналисты честно будут об этом говорить.

Изменится, потому что знаете, как это бывает: когда верхи не могут править по-старому, а низы жить по-прежнему — создаётся ситуация, которая заканчивается гражданскими войнами. Думаю, никто в этом не заинтересован. Поэтому в журналистику нужно идти, если есть к этому тяга, если вы любите людей. Приходите, учитесь и работайте по профессии. Мне, как педагогу, было обидно, что большинство выпускников не хотели идти в журналистику. Получают диплом и идут куда попало. А это невероятно интересная профессия. Мне кажется, рано или поздно именно журналистика сможет изменить ситуацию. От вас зависит, как оно дальше будет.

Беседовала Лидия Здоровец, фото из личного архива Инессы Зайковской