«Я питаюсь надеждой»: интервью с режиссёром Михаилом Салесом

В беседе с корреспондентом «Нового Калининграда» народный артист России Михаил Салес, который 2 декабря отмечает 80-летний юбилей, вспомнил пройденный путь, рассказал о том, что его смущает в современном театре, объяснил, почему пьеса Горького «Мещане» (12+) — это во многом его личная история, и почему любая, даже самая грустная пьеса, должна оставлять надежду.

Справка

Михаил Абрамович Салес — советский и российский театральный режиссёр, актёр и театральный деятель, народный артист России (1994). Он родился 2 декабря 1946 года в Добромиле Львовской области Украинской ССР.

Отец Михаила Салеса, Абрам Моисеевич Салес, прошёл всю Великую Отечественную войну. Однако через год после окончания войны, когда сыну было несколько месяцев, он был репрессирован и вышел на свободу только в 1953 году, после смерти Сталина.

С начала 50-х годов Михаил Салес жил в Ташкенте. Там он провёл детство и юность. Окончил театрально-художественный институт и студию при театре им. М. Горького, после чего много лет служил актёром в театрах Ташкента и Кишинёва. Работал в Кировском драматическом театре — сначала актёром, а потом главным режиссёром и художественным руководителем. Возглавлял театры в Калининграде, Ижевске, Йошкар-Оле и Рыбинске. В 1996 году Салес эмигрировал в Израиль, где основал театр «Цилиндр» для русскоязычной публики, но в 1999 году вернулся в Россию. Среди его знаковых постановок — «Поминальная молитва» по пьесе Григория Горина, в которой он исполнил главную роль, а также спектакли по Островскому, Шекспиру и Бабелю. С 2008 года служил режиссёром, актёром и директором Калининградского драматического театра. В настоящее время — режиссёр театра.

— Михаил Абрамович, насколько известно, по паспорту дата рождения у вас 2 ноября, но отмечаете вы его 2 декабря? Как так получается?

— Когда был молодым, я отмечал день рождения 2 ноября. А потом моя матушка светлой памяти сказала: «Знаешь, сынок, у тебя день рождения на самом деле 2 декабря — медсестра в роддоме, записывая дату рождения, ошиблась».

— В каком возрасте произошло это признание?

— Мне было лет 15–16, наверное.

— Для вас это стало шоком? Вы, наверное, думали, что вы Скорпион, а вы на самом деле — Стрелец...

— Да что вы! В те времена вообще не знали, что такое гороскоп. Я, наоборот, обрадовался. День рождения можно праздновать целый месяц!

— Ваше детство и юность прошли в Ташкенте. Что для вас этот город?

— О! Это удивительное место! Любовь к Ташкенту я несу с самого детства. Туда мы приехали, когда мне было лет шесть. Там у меня всю жизнь бабушка прожила. Это была, знаете, абсолютно еврейская бабушка, которая, если видела по телевизору балет, сразу выключала телевизор, потому что это неприлично, когда балерины без штанов танцуют... А город, повторюсь, прекрасен. Причём, хочу отметить, он сильно изменился после того страшного землетрясения 1966 года.

— Вы были там во время землетрясения?

— Конечно! 26 апреля это случилось. В тот день в Ташкентском русском драматическом театре (сейчас — Государственный академический русский драматический театр Узбекистана — прим. «Нового Калининграда») была премьера спектакля «Сердце на ладони» (16+), где я участвовал в массовке. По этому случаю я выпил бокал сухого вина. Пришёл домой, лёг спать. И в 5.20 внезапно оказался в трёх метрах от стены, где стояла кровать. Никакого ужаса я вначале не ощутил (возможно, из-за того бокала вина), но потом, конечно, было страшно. Наш дом не рухнул, но трещины по нему пошли. В нашем районе, где стояли в основном советские дома, серьёзных разрушений не было, но мы всё равно некоторое время жили на улице, на детских площадках, на дворовом футбольном поле. Это было неудобно, но в целом терпимо. В Ташкенте, как вы знаете, тепло, дожди там — большая редкость. В целом же последствия землетрясения оказались весьма серьёзными. Многие дома не устояли, было много жертв. Я помню, у нас была бригада, которая разгребала завалы... Потом город восстанавливали всей страной. Он стал очень красивым и большим. Раньше в Ташкенте жило где-то чуть больше миллиона человек, а после того, как он был восстановлен, его население перевалило за три с половиной миллиона. Но вместе с тем город что-то потерял. Наверное, некую уютность, домашность...

— Вы окончили Ташкентский театрально-художественный институт и восемь лет были актёром Русского драматического театра Узбекистана, затем играли в Кишинёвском русском драматическом театре им. А. П. Чехова, работали в театре киноактёра при киностудии «Молдова-фильм». Чем отличалась театральная жизнь Ташкента и Кишинёва?

— Разница большущая! Дело в том, что в Ташкент во время Великой Отечественной войны переехали многие театры, включая МХАТ, театр Советской Армии. Потом театры вернулись назад, но многие артисты, среди которых были совершенно потрясающие мастера, остались в Узбекистане. В Молдавии же ничего подобного не было. Сложилось впечатление, что театр там существовал просто потому, что так нужно было. По каким-то политическим причинам...

— В вашем послужном списке несколько небольших киноролей. Что это был за опыт? Не возникало ли желания посвятить жизнь кино?

— Я всегда шутил: «Надо либо сниматься как Джигарханян, у которого было огромное количество киноролей, либо не сниматься совсем». Помню, у меня была довольно приличная роль в фильме «Фаворит», который снимался на студии «Молдова-фильм». Я, как и другие актёры театра, играл там бандита — события развивались как бы в Англии. Но потом фильм сократили, многие сцены с бандитами вырезали. Кое-что, впрочем, осталось. Меня после премьеры стали поздравлять с успехом, а я думал, что это всё несерьёзно. Ну какой успех? Горькое чувство посетило меня. И я решил полностью посвятить себя театру, которому служу уже 63 года.

— Особое место в вашей биографии занимает город Киров, где вы долгое время были худруком в местном театре. В стране — перестройка, людям не до театра. А у вас — постоянные аншлаги...

— Понимаете, в Кишинёв я поехал потому, что меня туда позвал известный режиссёр Натан Израилевич Басин. Нас учили, что каждый актёр должен найти своего режиссёра и работать с ним всю жизнь. Басин был настоящим мастером, но очень конфликтным. В Кишинёве он проработал где-то два с половиной или три года, а потом разругался с начальством и уехал в Красноярск. Он звал меня с собой, но у меня уже образовалась первая семья, родился сын, который сейчас живёт в США — он каскадёр. В общем, в Красноярск я ехать побоялся. Я ведь, по сути, настоящего снега-то и не видел. Бывало, в Ташкенте идёшь утром зимой в школу — снег лежит, возвращаешься со школы — его уже и след простыл. Всё растаяло... Но при этом мне всё-таки запала в голову мысль, что хватит уже по республикам скитаться, нужно найти место где-нибудь в России. И тут мне поступило предложение из города Новомосковск Тульской области. И когда я уже совсем было собрался ехать, приходит телеграмма из Кирова: согласен ли я работать в местном театре? Как выяснилось позже, меня порекомендовал знакомый из Ташкента. Для меня это приглашение было совершенно неожиданным. Я даже не знал, где этот город находится, но, почти не раздумывая, сел на поезд и поехал в Киров. Там не ждали, что я вместо ответа сразу же приеду, но раз уж так случилось, взяли меня. Вот представьте себе: я приехал в Киров в день своего паспортного дня рождения — 2 ноября 1976 года. На мне были босоножки, а на улицах — горы снега. Я такого не видел раньше никогда. Ещё удивили старинные деревянные мостовые, по которым надо было очень осторожно ходить: если наступишь на старую или плохо закреплённую доску, она другим своим концом может ударить тебя по лбу. Потом я увидел, как у троллейбусов дуги срываются. Для меня такое тоже было диковинкой. «Боже, — думаю, — куда я попал!» Но так случилось, что я задержался в Кирове на 21 год.

— При этом с 1986 года вы занимали должности главного режиссёра и художественного руководителя театра? Как произошёл такой стремительный взлёт карьеры?

— Тоже совершенно случайно! У меня был очень близкий друг — Слава. Я не знаю, жив он сейчас или нет. Много лет назад он уехал в Америку. А в Кирове он женился на коллеге — актрисе. Особыми талантами она, правда, не обладала, но зато сложена была просто божественно. Однажды нас вместе со Славой вызывает главный режиссёр Евгений Кузьмич Степанцев и говорит, что должен уволить эту актрису. В те времена это было очень просто: собирается Художественный совет, выносит решение — и всё. Надо спасать человека! А как это сделать? Нужно дать ей роль, в которой она как-нибудь себя проявит. Ну и решили поставить на малой сцене «Эй, кто-нибудь!» (18+) Уильяма Сарояна. Это пьеса для трёх актёров. То есть задействован был я и друг с женой. Слава вызвался быть режиссёром, но дело не пошло. Не получается и всё! И тогда я говорю: «Давай я буду режиссёром!» И, в общем, всё очень неплохо получилось. Вышел хороший спектакль. Ну и с этого началась моя режиссёрская карьера. Я заразился, увлёкся. На малой сцене в Кирове я, чтобы не соврать, поставил спектаклей семь. И все шли с успехом. 120 зрительских мест в зале всегда были заняты.

— Звание заслуженного артиста РСФСР вы получили в 1986 году за роль Сергея Кирова. Чем она запомнилась?

— Я был очень расстроен тем, что отмечена была именно она. У меня ведь было много других ролей, как мне кажется, куда более достойных. Но, с другой стороны, это была нормальная практика для советского времени: те, кто играл вождей, получали звания. Я сыграл Кирова в городе Кирове в спектакле, который поставил Евгений Степанцев по пьесе Эдуарда Вериго. Из Ленинграда приехали два гримера и два месяца пытались сделать так, чтобы я стал похож на Сергея Мироновича. И у них это получилось. В целом, мне нравилось вживаться в этот образ. И это было не так уж сложно — я ведь верил в коммунизм. Фразу Кирова о том, что врагов советской власти нужно расстреливать на месте, я произносил с таким чувством, что в зале всегда были аплодисменты, которые длились две-три минуты. Это я сейчас понимаю: эта фраза — за гранью, так нельзя. А тогда... Спектакль, надо сказать, несмотря на перестроечные времена с их модой на разного рода разоблачения, пользовался успехом. Но когда Степанцев уехал, первый секретарь обкома Бакатин (Вадим Бакатин занимал эту должность в 1985–1986 годах — прим. «Нового Калининграда») назначил меня главным режиссёром, я этот спектакль убрал.

— В одном из ваших спектаклей играл сын Бакатина. Причём играл он Иисуса Христа. Как так получилось?

— В спектакле «Самоубийца» (18+) по пьесе Николая Эрдмана была очень большая массовка. Человек, наверное, сто. Даже замдиректора театра в ней участвовал. И среди этого множества людей я увидел человека, который был очень похож на Иисуса, и решил предложить ему сыграть эпизодик, которого, кстати, нет у Эрдмана. Этот парень был очень хороший художник и декоратор. Очень, повторюсь, хороший. Я не следил за его судьбой. По-моему, это была его единственная роль.

— Но, наверное, она помогла наладить более тесный контакт с руководством области?

— С Бакатиным (будущий министр внутренних дел СССР (1988–1990), кандидат на выборах Президента РСФСР (1991), последний руководитель КГБ СССР (1991–1992) — прим. «Нового Калининграда») у меня и без того были очень хорошие отношения... Вообще, середина 80-х — моё любимое время. Тогда, при Горбачёве, Кировский театр вошёл, по-моему, в число 46 или 48 театров в Советском Союзе, где проходил эксперимент. Заключался он в том, что никто не имел права вмешиваться в его деятельность. Разрешили всё, что хочешь. Кроме, конечно, мата и голых женщин. И я, признаюсь, весьма преуспел. Театрам впервые разрешили заниматься коммерческой деятельностью и оставлять все деньги у себя. А когда мне стало не хватать квартир для сотрудников, я обратился в обком партии, который выделил нам целый этаж партийной гостиницы. Плюс «чёрную Волгу» и два автобуса из гаража обкома.

— Вы с такой теплотой рассказываете о Кирове. И так всё чудесно у вас там складывалось. Зачем же вы в начале 1990-х променяли этот город на Калининград?

— Это была самая главная ошибка.

— Ошибка?

— Конечно! Моя мама говорила: «Не смей этого делать!» Да я и сам понимал, что не стоит уезжать из Кирова. Я ведь там был весьма популярен. Местные газеты проводили опрос среди горожан о том, кого они видят главой города, и я занял третье место... А в Калининграде первый раз я оказался случайно. Здесь жила моя родная сестра. Её мужа (он морской офицер) перевели сюда из Петропавловска-Камчатского. И я, будучи на гастролях с Кировским театром в Риге, решил заехать сюда — с сестрой повидаться, раз уж это рядышком. И, знаете, как-то сразу влюбился в Калининград. Город просто поразил. Некоторые районы произвели на меня особо сильное впечатление. Я, например, с огромным удовольствием ходил в парк Калинина (сегодня парк «Центральный» — прим. «Нового Калининграда»). Гулял по тому месту, где сейчас эстрада и памятник Владимиру Высоцкому. На следующий год я привёз сюда на гастроли Кировский театр, и в это же время выяснилось, что у мамы, которая тоже уже жила в Калининграде, цирроз печени. Мама никогда не пила спиртного, но она сорок лет работала ретушером. При этом она не пользовалась кисточками, всё делала пальцами. И, видимо, вредная типографская краска попадала в организм.

Мне предложили стать художественным руководителем Калининградского драматического театра, и я, подумав, согласился. Личные мотивы стояли, конечно, на первом месте. Я понимал, что должен быть рядом с мамой, к сожалению, очень больной.

— Что вы сделали в первую очередь, возглавив театр?

— В самом начале я, будучи человеком ташкентским, решил посетить местный рынок. Пришёл, а там сидят наши артисты и продают какие-то веники, какие-то болтики. Ни в одном театре, где я работал, такого не было. Нет, актёры подрабатывали в разных местах, конечно. Но, чтобы на рынке сидеть! Для меня это было потрясение! Я говорю: «Мужики, вы что делаете?!» А они мне: «Ты, Михал Абрамыч, не выпендривайся. Ты сначала сделай, чтобы мы здесь не сидели. Мы нищие. Нам семьи кормить надо». И я стал строить репертуар. Первый спектакль, который я поставил, был «Доходное место» (12+) по Островскому. Потом «Цианистый калий с молоком или без» (18+), затем «Любовь под вязами» (16+) с совершенно гениальными Тахиром Матеулиным и Верочкой Клиновой. И, знаете, как-то всё сразу пошло-пошло-пошло. Весьма плачевная финансовая ситуация театра начала выправляться. Актёры стали получать нормальную зарплату, потому что были полные залы, потому что при заключении договоров с разными коммерческими структурами отстаивали интересы театра.

— Но в 1995 году вам пришлось уйти...

— Да, произошла очень неприятная история. У театра, повторюсь, дела шли неплохо. Мы поехали на гастроли в Питер, были там 40 дней, обслуживали Игры доброй воли. Но времена, если вы помните, были такие, что цены всё время менялись. В таких условиях очень сложно вести подготовку к спектаклям. При этом арендатор принадлежащего театру кафе «Мельпомена» (никак не могу вспомнить его имя) задолжал плату за три месяца. Я ему говорил не раз, чтобы он рассчитался побыстрее, потому что деньги обесцениваются. И вот мы приезжаем из Питера, приходит этот парень и говорит: «Я принёс доллары». Я ему: «Стоп. А зачем ты доллар принёс? Доллары мне не нужны. Иди сдай в бухгалтерию». А в бухгалтерии перерыв. Ну, я и сказал этому парню положить деньги на стол. И только он это сделал, в кабинет вошли человек, наверное, десять. Говорят: «Вы взяли взятку». В итоге я просидел три месяца в СИЗО. Потом дело прекратили за отсутствием состава преступления. У меня был чудесный адвокат, которого наняла моя сестра. Но чтобы заплатить ему, пришлось продать однокомнатную квартиру на улице Яналова, в которой жили мама и папа. Мама к тому времени уже умерла, а папа переехал к сестре.

— Эта история сподвигла вас уехать в Израиль?

— Конечно. Мне было очень горько и обидно. Причём настолько, что я решил бросить театр. Был грузчиком, работал на стройке. У нас была бригада, которой руководил бывший лётчик-испытатель из Казахстана. Его, помнится, очень веселило, что под его началом народный артист России (звание было присовено Михаилу Салесу в 1994 году — прим. ред.). Но потом я, конечно, понял, что занимаюсь ерундой. Ведь я просто болен театром, и метастазы пущены так, что никуда я от него не денусь. И решил попытать счастья в русскоязычном театре «Гешер». Я поехал к его создателю Евгению Арье, а он мне говорит: «Миша, всё хорошо, всё замечательно, но мне второй режиссёр не нужен. Я всё сам. Поэтому не обижайся, но я тебя не возьму». «Ладно, — думаю, — что ж мне делать-то?» А потом совершенно случайно, будучи на экскурсии в Иерусалиме, я встретил ребят, с которыми мы работали в Ташкенте. Подумали и решили сделать свой театр. Я поставил спектакль «Цилиндр» (18+) по пьесе Эдуардо Де Филиппо. Потом также и театр назвали — «Цилиндр», потому что цилиндр, что на иврите, что на английском, что на русском — он и есть цилиндр. Наших людей в Израиле много, весть о том, что в Иерусалиме появился ещё один русскоязычный театр, разнеслась довольно быстро. Вскоре наша команда состояла уже из двадцати с лишним человек.

— Но вы всё-таки решили вернуться в Россию.

— Без финансовой помощи было всё-таки трудно. Люди из Кнессета (парламент в Израиле — прим. «Нового Калининграда») приходили на наши спектакли и говорили потом: «Старик, ты создал второй русскоязычный театр в Израиле. Будет ещё один „Гешер“. Мы тебе поможем». Но за этими обещаниями ничего не последовало. И я понял: «Нет, я это не вытяну сам». Зрители нас любили, ходили на спектакли. Но случались и простои. И тогда мы собирались труппой небольшой, лепили пельмени и сдавали их в русский магазин. На это и жили.

— Вы приехали из Израиля в Киров?

— Да. Купил там шикарную квартиру, потому что на наши деньги я привёз из Израиля вполне приличную сумму. Но в театр меня не пустили, ещё Женя Степанцев там был, двум медведям в берлоге не выжить.

— В 2008 году, после работы в театрах Ижевска, Йошкар-Олы и Рыбинска, вы приехали в Калининград, чтобы принять участие в конкурсе на должность художественного руководителя. Однако комиссия во главе с тогдашним губернатором Георгием Боосом предпочла вам другого известного режиссёра — Евгения Марчелли. Это стало для вас ударом?

— Да нет, конечно. Никаким ударом это для меня не стало. Но немного обидно было. Там, на этой комиссии, как мне рассказывали, чаша весов долго колебалась между мной и Женей, которая склонилась в итоге в сторону Марчелли. После этого мне позвонил бывший мэр Калининграда Виталий Шипов, который в то время, в 2008-м, работал в Правительстве России. «Вас можно поздравить, Михаил Абрамович?» — спросил он. Я говорю: «Нет, я проиграл». Шипов: «Что вы сейчас делаете?» Я: «Взял билет до Москвы, оттуда поеду в Рыбинск». Шипов сказал, что пришлёт за мной машину. Мы встретились, и он при мне позвонил министру культуры Калининградской области Михаилу Андрееву. Я, конечно, не ручаюсь за точность цитаты, но Андреев объяснил, что выбор Марчелли был обусловлен тем, что возникла идея оставить нас двоих в Калининграде — Марчелли сделать худруком, а меня — директором театра. Так в итоге и получилось.

— Как вам работалось с Марчелли?

— Женя, надо отдать должное, повёл себя достойно, протянул мне руку. Он мог восстать против меня, сказать: «Я выиграл конкурс, зачем ты мне нужен, Михаил Абрамович?» Но он этого не сделал. Наоборот, когда я ему звонил перед своим назначением, он признал, что я профи, и что мы вполне можем ужиться в театре.

— В 2009 году в Калининграде разразился скандал из-за того, что в спектакле Евгения Марчелли «Дачники» (18+) по пьесе Максима Горького появлялись, скажем так, не совсем одетые актёры. Марчелли советовался с вами перед тем, как реализовать свой замысел?

— Никогда! Я не вмешивался в его спектакли, а он — в мои. Знаете, меня учили так: актёр или актриса могут оказаться на сцене голыми, если без этого не может быть спектакля. А если может быть — зачем?.. Впрочем, по моему мнению, скандал был тогда слишком раздут. Вся эта история яйца выеденного не стоит.

— Вы решительно против эпатажа?

— Я тогда, кстати, Марчелли сказал, что для меня эпатаж — когда все билеты проданы, когда в театре аншлаг!.. Знаете, меня иногда называют музеем, намекая на то, что мой подход устарел. А я отвечаю: «В музее всегда самое лучшее!» И у меня есть ещё один козырь — мои спектакли живут десятилетиями. Как вы думаете, сколько лет уже идёт «Лорд Фаунтлерой» (12+)? Восемнадцатый год!

— В чём секрет успеха?

— Спектакль очень светлый, простой. Никакой особой сложности в нём нет. Нет зауми какой-то... Я как-то сказал, что когда идёт «Лорд Фаунтлерой», взрослые становятся детьми, а дети — взрослыми.

— Вы часто обращаетесь к классике. Как, по вашему мнению, нужно с ней работать? Уместны ли по отношению к ней эксперименты? Как далеко можно здесь зайти?

— «Ревизора» Гоголя (16+) я ставил, по-моему, раз семь. В Калининграде — дважды. Последний раз поставил «Ревизора» по просьбе местного министра культуры Михаила Андреева. Я начал с того, что поместил всех своих актёров в сауну. Саши Егорова в труппе ещё не было, городничего я сам играл. В общем, начал я хулиганить. Я честно вам скажу: фантазия била ключом, артисты — в восторге, зал — улетал. Словом, успех! Но потом я приложил максимум усилий, чтобы снять этот спектакль с репертуара. Нельзя так с Гоголем! Нельзя мешать Талькова, песня которого звучит в конце, с Николаем Васильевичем. Просто нельзя и всё. Мне сейчас даже вспоминать неудобно об этом спектакле.

— С классикой нужно осторожнее? Бережнее?

— На мой взгляд, помимо того, что нужно осторожнее, надо попытаться её разгадать. Меня в «Вишнёвом саде» (12+) поражает, как Чехов сто с лишним лет назад смог предвидеть, что людей в нашей стране будут спасать огороды. Что предлагает Лопахин? Он говорит: «Давайте разобьём сад на сотки и заработаем деньги». На роль Лопахина я назначил совершенно гениального актёра — Сашу Егорова, которого привёз из Йошкар-Олы. По типажу он не герой-любовник. Но как в спектакле он любит Раневскую, как это чувствуется! А Раневская влюблена в этого француза, который её подставил, бросил.

— То есть для вас «Вишнёвый сад» — это не столько про смену эпох и крушение старого уклада жизни, сколько про любовь, про личные отношения. Но думал ли так Чехов?

— Мне кажется — да. Я в молодости очень увлекался Эфросом (Анатолий Эфрос — советский режиссёр театра и кино, педагог — прим. «Нового Калининграда»). И он писал, что надо идти от частного к общему. И вот здесь, так же как и в «Мещанах» (12+), частная история, которая вплетается в общую.

Спектакль «Мещане» по пьесе Максима Горького на сцене Калининградского драмтеатра

— У Горького главный герой пьесы «Мещане» — ограниченный домашний тиран, а у вас — несчастный старик, который просто хочет внимания и уважения от близких и страдает от того, что не может понять своих детей...

— Я вижу это у Горького. Это, во-первых. А во-вторых, этот спектакль я в известном смысле ставил про себя. Я всю свою жизнь прослужил в театре. Здесь, в Калининграде, получил звание народного артиста. Я создавал свой мир, создавал свой театр. У Бессемёнова (то есть человека без семени) конфликт с детьми, они не принимают его, он не принимает их. Я тоже многого не принимаю в современном театре. Так что, получается, я прожил зря? Мой порядок не нужен никому сегодня?.. Кстати, помните, в «Вишнёвом саде» слуга Фирс в конце говорит: «Ну вот они уехали, Фирса забыли». Это опять я... Мне 80 лет, но у меня, слава тебе Господи, ещё немерено количество сил, я многое ещё могу сделать. Вот в чём трагедия!..

— А что вас смущает в современном театре?

— Меня смущает режиссёрская необязательность. Меня учили, что петелька должна соединяться с петелькой, одно должно быть связано с другим. Я не люблю схематичные спектакли, в которых есть только форма. Бывает так: содержания мало, зато всё безумно оригинально...

— Над каким спектаклем вы работаете сейчас?

— «Восемь любящих женщин» (16+) Робера Тома. Совершенно чудесный комедийный детектив. Но финал я совершенно другой сделал. С годами я всё больше и больше прихожу к убеждению, что людям очень важен хеппи-энд. Людям нужна сказка, нужна надежда. Пусть даже в самом длинном чёрном туннеле вдалеке светится маленькое светлое пятнышко.

— Каким вы видите будущее нашего Драматического театра?

— Почему я всегда говорю: «Я юноша»? Потому что я питаюсь надеждой. Театр не умрёт никогда, и наш калининградский, конечно, тоже. Основная проблема: труппа. На сегодняшний день она очень-очень странно собрана. Наблюдается почти полное отсутствие старшего поколения. Дети, конечно, могут играть стариков, но только играть. А на сцене надо жить! Но главное — зритель. Он есть, и он любит театр. Мне очень понравилась творческая встреча в библиотеке на Леонова. В конце ко мне подошёл мальчик и две девочки. Одиннадцатиклассники. Они говорят: «Мы сколько ни читали „Вишнёвый сад“, никак не могли ничего понять. Посмотрели ваш спектакль, и наконец поняли, про что это написано». Для меня это крайне важно.

Текст: Кирилл Синьковский, фото: Юлия Власова  и Виталий Невар / «Новый Калининград»