«Мещане» под Богом: в драмтеатре представили постановку по пьесе Горького

Корреспонденты «Нового Калининграда» одними из первых увидели спектакль «Мещане» (12+), премьерой которого 5 и 6 сентября открылся юбилейный 80-й сезон калининградского драмтеатра. Они порадовались тому, что публику до сих пор волнует классика, и немало удивились, как ловко режиссер Михаил Салес сумел развернуть идею Максима Горького в другую сторону.

Пьеса Максима Горького «Мещане» была очень популярна во времена СССР. Ее ставили часто и с удовольствием — как в столичных театрах, так и в провинциальных.

Причина, в принципе, лежит на поверхности. В этом произведении молодой драматург («Мещане» были написаны Горьким в 1901 году, когда ему было 33 года — прим. «Нового Калининграда») попытался показать, как старый патриархальный мир уходит в прошлое, уступая дорогу новому прогрессивному. В некоторых постановках пьеса представлялась в некотором смысле пророческой, как бы объясняющей неизбежную победу пролетарской революции и торжество идеологии марксизма-ленинизма, которая тогда, в 1901 году, как учение еще не сформировалась.

Трудно сказать, вкладывал ли Горький в свое произведение такую идею, но очевидно, что его пьеса — обличение мещанства как образа жизни и мировоззрения. Горький противопоставлял затхлый, пошлый мирок мещан, в котором нет места чувствам и поиску смысла жизни, миру рабочих людей, которые заняты реальным делом, полны внутренней силы и способны на подлинное созидание.

В центре повествования — семья состоятельного, но не очень образованного человека Василия Бессеменова. Детям — сыну и дочери — он дал образование, но это не сделало их счастливыми. Им противен мир отца, но жить по-другому, как это делает приемный сын Бессеменова Нил, который работает в депо, они не могут, да и не хотят.

Горький довольно подробно описывает дом Бессеменова, обращает внимание на неизменные атрибуты мещанского быта — тяжелый шкаф для посуды, сундук, старый обитый клеенкой диван, дешевые венские стулья, стоящие у стены «с тошнотворной правильностью». Создается ощущение тесноты, затхлости: пространство будто сжалось до размеров тесной коробки, где запах старой пыли въелся в каждую щель. Так и хочется распахнуть окна, чтобы проветрить помещение.

Совсем другую картину зрители видят на сцене: большой зал с бесконечно высокими потолками, не лишенная изящества мебель. В комнате много воздуха, света. Ничего не давит и не гнетет.

Присмотревшись, можно увидеть на стенах роспись, как в русских храмах. Да, точно — это же церковь! И чтобы ни у кого на сей счет не осталось сомнений, под потолком помещен огромный лик Христа, бесстрастно взирающий на зрителей и на участников разыгрывающейся на сцене драмы.

И выходит, что Бессеменов — это не ограниченный самодур и домашний тиран, как у Горького, а патриарх семейства, дому которого покровительствует сам Господь. Мудрый, добрый домохозяин, очень страдающий от того, что не может понять своих детей. Он следует заведенному Богом порядку, хранит вековые традиции. На таких, как он, весь мир держится.

Александру Егорову, который исполняет роль Бессеменова, удалось наполнить образ теплотой и в то же время какой-то щемящей болью. Становится жалко этого старика, который искренне желает счастья своим близким, ничего для них не жалеет, а взамен хочет самую малость: внимания и уважения.

С Нилом — обратная ситуация. У Горького это определенно положительный герой. Он прямой, честный, справедливый. Он — рабочий человек, который верит в то, что каждый может (и должен!) стать кузнецом своего счастья. Нил верит в чувства, верит в любовь и, по большому счету, — в Человека. Он презирает мещанские предрассудки, взывает к разуму и здравому смыслу.

У Салеса же этот персонаж (его роль исполняет Василий Швечков) выглядит далеко не так однозначно. Прямота его порой больше похожа на хамство, простота — на развязность. Он дерзит главе семейства, кривляется.

Татьяна, дочь Бессеменова, говорит Нилу об отце: «Он стар... он не виноват в том, что родился раньше нас... и думает не так, как мы...»

И если у Горького это звучит как иллюстрация того, что Татьяна и ее брат Петр такие же, в сущности, мещане, как и их отец, что их бунт против него, в отличие от бунта Нила, поверхностен, не имеет глубинных причин, то у Салеса это скорее призыв к милосердию, к состраданию. Но Нил неумолим. Он рубит с плеча, не жалея седин ни Бессеменова, ни своей приемной матери — Акулины Ивановны (Наталья Салес).

Горький бичует социальные язвы, противопоставляет настоящих тружеников Нила и домработницу Бессеменовых Полю миру, где правят деньги, материальная выгода.

У Салеса эта «классовая борьба» оттеняется вечным как мир конфликтом отцов и детей, который из века в век заканчивается одинаково, но тут же разгорается с новой силой.

Бессеменов говорит сыну Петру: «Хочу понять, что вы за люди... Желаю знать — какой ты человек?»

В пьесе за Петра отвечает сильно пьющий философ Тетерев (Максим Пацерин). «Он не уйдет далеко от тебя, — говорит он Бессеменову о Петре. — Умрешь ты, он немножко перестроит этот хлев, переставит в нем мебель и будет жить как ты, спокойно, разумно и уютно...»

Не правда ли, это напоминает диалог профессора Кузнецова и Ивана Мирошникова в фильме «Курьер» (18+)? «Я, мы, наше поколение хочет знать, ради кого мы жили и боролись, — спрашивает профессор. — В чьи руки попадет воздвигнутое нами здание?!» Поначалу Иван отшучивается, а в конце фильма честно говорит: «Мы перебесимся и станем такими же, как вы».

Получается, вечен не только конфликт поколений, но и мещане. Можно по этому поводу печалиться. А можно, как режиссер постановки, попытаться посмотреть на мещан и мещанство как явление с другой стороны. Калининградская публика, судя по аншлагу на премьере, такой подход оценила.

Текст: Кирилл Синьковский, фото: Юлия Власова/ «Новый Калининград»